Была ты всех ярче, странней и прелестней,
Не кляни же меня, не кляни!
Мой поезд летит, как цыганская песня,
Как те невозвратные дни...
Что было любимо — все мимо, мимо...
Впереди — неизвестность пути...
Благословенно, неизъяснимо,
Невозвратимо... прости!
...Любимое и невероятно концентрированное у Блока (лишь два слова я своевольно изменил, и это не случайность, но выявление различности искомого), словно выплески из самой глубины, из того средо-точия, откуда рождаются слезы и радость, середины человека, точки встречи с собой (и как же уместна музыка Сильвестрова, уловившая потайной ритм строк, так же бьющаяся и бьющая, единство силы и слабости, страдания и воли, обреченности и свободного порыва). Да, и мой поезд полетит сегодня (небольшой отпуск, не скажу - отдых, но - иногда путь стоит пройти в самом грубом, физическом смысле), и всегда с чем-то прощаешься - это может показаться мелким, мелочность встреч и прощаний, но все мелкое увеличивается до космоса (миро-упорядоченности, со-вовлеченности всех "случайных мелочей"), когда бьет в виске болью и радостью так властно и нежно запечатленное Рильке в Эллегиях "nur ein-mal", слишком человеческое, удел не-повторяемости. И настолько, насколько мы (я) вверяемся этой неповторимости, в нее вживаемся - настолько мы еще здешние, настолько земные. Идеал повторения Киркегора (здесь начинается религия, for good and for bad) и реальность едино-разовости - между повторением и неповторимостью движется то, что называют жизнью, движется "мимо, мимо", и все же застревает, застревает в своей невозвратности, в своей ранящей хрупкости едино-временного. И тогда прав Пруст, писавший где-то (перескажу, хотя стоило бы найти, его французский здесь просто совершенен), что важен не объект приложения эмоции, переживания, чувства, но сама глубина эмоционального состояния, и в конечном счете ты переживаешь не воздействие, которое до тебя не доходит (и это не значит, что безразлично, кто воздействует - это значит скорее, что кто и как воздействует - уже предопределено твоим умением воздействие воспринимать), но свой ответ, и тогда так ли уж важно на что это ответ - важно другое, можешь ли ты произнести его, есть ли силы не промолчать, не укутать все от себя самого безразличной повседневностью привычного. И мой поезд полетит сегодня, и тоже мимо, и тоже что-то остается в невозвратности (и от невозвратности чего-то ощущаешь чуть ли не телесную боль) - но это не хорошо и не плохо, как не хороша и не плоха чистая красота "есть", бытия, но не как метафизического пугала, а как той "усии", которую ты всю жизнь таскаешь на своей спине, пока в конце не падаешь под ее неподъемной тяжестью. Да, ее можно сбросить - сделав ставку на повторение, на трансценденцию, на внешний накопитель, откуда всегда можно взять резервную копию. Но вот беда - в идентичной копии нет жизни, нет дыхания, нет "полета"... Твое от общего отличается немногим, и едва ли кто выскажет чем - однако это неуловимое в конечном счете и создает красоту мгновения, вспышки, эр-айгниса. Эр-айгниса не как события, происшествия, случая, но как со-бытия, бытия вместе с чем-то (кем-то), как встречи и выступания в чужое, как со-единения, со-ития (co-itus), как той "явности" (именно так я перевожу эрайгнис, не слово разумеется, хотя и слово, но важнее - проступающее сквозь слово дыхание неуловимого смысла), в которой нет вопросов и ответов, (то самое "без почему", в котором цветет роза) а есть чистое jasagen, поэтическое (а это, поверим Хайдеггеру, вовсе не значит "стихо-творное" и рифмованное, но означает - "творяще-удерживающее") учреждение, уловление, запечатление уникальности бытия, stiftung des seyns.
|