Традиция подводить некие "итоги" в конце года не слишком хороша: жизнь не делится строгими линиями, конец одного является началом другого, и то, что кажется завершившимся и понятым, вдруг снова становится жизненно-неопределенным и озадачивающим. Внутреннее время редко совпадает с внешним.  Единственные итоги, которые иногда имеет смысл подводить - и это можно делать в любое время, поэтому можно сделать и сегодня, - это итоги материальные, измеримые и исчислимые.

         Поскольку в этом году я почти совсем не писал о своей работе (в широком смысле научной и околонаучной деятельности), [по разным причинам, из которых главная, наверное, лень, но главная не значит важнейшая, а значит - удобная для скидывания на нее чего-то более серьезного], утро последнего дня уходящего года я решил потратить на то, чтобы подвести некоторые "итоги" в этой области. Материальным выражением этих итогов являются две странички моего сайта, которые теперь содержат практически полный список всего, что было мной опубликовано как в уходящем году, так и в предшествующие годы: Переводы и Статьи. Про некоторые позиции из этих списков хотелось бы сказать чуть подробнее.

         Начну с конца. Самая последняя по времени работа, которая делалась в течение декабря и очень удачно к концу года выложена в сети - это перевод статьи Хайдеггера "Конец философии и задача мышления", опубликованный электронным журналом VOX. Наткнулся на эту статью я случайно, из-за одной цитаты, и она показалась мне интересной тем, что "антифилософские" идеи позднего Хайдеггера изложены здесь достаточно последовательно и не слишком эзотерично. Во всяком случае, из нее можно понять, как Хайдеггер понимал "конец" философии (а на этот счет есть много мифов и фантазий во вторичной литературе), и кое-что уяснить насчет важной для его позднего периода идеи "просвета" как новой насущной задачи для мышления. Все ли получилось в переводе - не знаю, но сам я доволен и текстом, и результатом.

         Второе. Где-то весной (или в начале лета, точно уже не помню) вышел мой перевод первого вопроса Пролога Ordinatio Иоанна Дунса Скота, опубликованный в сборнике "Философия религии", который был выпущен сектором В. К. Шохина в Институте философии. Пожалуй, вообще из всего напечатанного этот перевод наиболее важен и дорог мне. На подготовку текста ушло очень много сил, но результат отличный - впервые читатели могут познакомиться с "вопросами" Дунса Скота не по цитатам и выдержкам, а полностью последить логику его рассуждения, проделав вместе с ним сложный, но и увлекательный путь. Этот текст - часть большой работы по переводу Пролога, которая ведется может быть не так быстро и успешно как хотелось бы, но все же постоянно, так что думаю, тут будут новые результаты. Сам текст и мое предисловие к нему выложены на сайте, поскольку едва ли всем нужен этот сборник целиком. Для тех, кому интересно само издание, я даю ссылки на сканы его обложки, оглавления и выходных данных ( ссылки )

          Третье. Где-то в то же время вышла книга, подготовка которой заняла очень долгое время: "Антипелагинские сочинения позднего периода" блаженного Августина. В отличие от первой книжки моих переводов Августина (о ней я здесь писал), эта книга целиком состоит из моих переводов, предваряемых фрагментом из книжки некого западного автора о полупелагианских спорах. Переводы, которые вошли в книгу, делались начиная с 2002 (примерно) года и непосредственно до издания, то есть где-то 5 лет. Что получилось? Получилось полное представление всех последних антипелагианских трактатов Августина  (не считая громадного сочинения против Юлиана), т. е. прочитав эту книжку можно узнать все о том, что думал Августин относительно греха, благодати, предопределения и всего с этим связанного в последние годы жизни. Это важно, потому что многое  уточнялось и пересматривалось им, а у нас часто ссылаются на все скопом, путая то, что совсем не было запутано. Плюс в книге представлена сопутствующая спорам Августина с оппонентами переписка, что помогает увидеть исторический контекст появления всех этих работ. Так что композицией книги я очень доволен, доволен и качеством переводов - они по нескольку раз вычитывались и перечитывались, так что были доведены до вполне достойного состояния. Чем я не доволен - так это качеством издания, - к сожалению, верстка была сделана очень непрофессионально, что портит эстетическое впечатление от книги, впрочем, никак не отражаясь на ее содержании. Оглавление книги я расписал на сайте в разделе Переводы. Может быть со временем какие-то (или даже все) переведенные тексты тоже появятся там. Ну а пока книжку можно купить например здесь [поскольку никакой выгоды от продаж я не получаю, можно и не покупать :))]. 

            Наконец, в разделе Статьи перечисляются работы, отнимавшие у меня в прошедшем году больше всего времени и сил - статьи для "Православной энциклопедии". Не все из них одинаково удачны, не все интересны, но (надеюсь) все имеют добротное научное содержание, так что пользоваться ими как справочными материалами вполне можно [и даже нужно :))].  Что получилось и что не получилось, чем я доволен и чем нет, зачем вообще мне это нужно - об этом надо писать долго и отдельно, да я и не уверен, имеет ли смысл вообще. Так что пока оставляю это простым фактом.

              Вот такие вот итоги - по мне так далеко не худшие, но могли бы быть и лучшими. Так что есть к чему стремиться в новом году.

               Вчера умер Фредди Хаббард - превосходный джазовый трубач, может быть последний из гигантов ушедшей эпохи. Для меня он и Майлс - две вершины джазовой трубы. Но если Майлс - это темная, ночная сторона джаза, с жестким движением и напором, с непреклонной волей, с холодной чувственностью, переходящей в эгоистическое бесчувствие, когда остается только ледяной звук как кристал чувства, когда именно этот лёд и обжигает,  то Фредди был дневной стороной - всегда легкий и изящный, всегда непринужденно свингующий, узнаваемый с первых же звуков по особой, "светлой", подаче звука, по необыкновенной свободе игры, по разговорной, даже болтливой манере, лишь редко прорезаемой особо ценной именно из-за этой редкости искренностью и исповедальностью. Если Майлс был тяжелой, вязкой рекой, то Фредди был родником, играющим в солнечных лучах. В последние годы из-за проблем со здоровьем (операция на губе) он уже не мог играть, как прежде. Но совсем недавно друзья уговорили его выпустить новый альбом. Пожалуй, как раз слушая эту музыку, можно понять, что манера и стиль в творчестве куда важнее материала - Фредди не мог уже играть длинных соло, многие приемы стали ему недоступны - но ритмическия и сонорная уникальность сохранилась, сохранилась душа музыки, брызжущей светом и радостью.

RIP



( Фото и два ролика с Youtube )

(Giotto, c. 1305, Cappella degli Scrovegni nell'Arena, Padua, Italy)

( Фрагмент крупнее )

Всех, кто празднует сегодня - с Праздником!

Cantate Domino canticum novum quia mirabilia fecit!

   

       ...Что можно сказать? Как и все мы, ушедший сегодня человек не был ни святым, ни идеальным. Если бы меня вчера спросили, что я думаю о нем, я мог бы сказать много хорошего, и не меньше плохого. Однако подведенная черта меняет оценки - целое замкнулось и стало именно целым. Он не был свят, но был праведен - он искал правды и творил ее - настолько, насколько хватало немощных человеческих сил. И сейчас мне очевидно, что все плохое, что мы могли говорить и думать о нем - это то плохое, от которого не избавлен ни один человек, сколь совершенным бы он не был. А хорошее - это хорошее, превышающее обычную меру. На том месте, на которое он был поставлен, и в тех условиях, в которых ему пришлось жить и действовать, этот человек сделал максимум посильного, и больше максимума. Он не был идеальным, но он был лучшим - даже осуждая его, нельзя было его не уважать. С ним ушла и часть моей жизни. С ним ушло многое, о чем когда-то будут вспоминать с тоской - возможно даже и те, кто сегодня ругают его. 


       ...В память вечную будет праведник, от слуха зла не убоится.

          
       ...Молитвами святейшего владыки нашего, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь.

        
             В довесок к предыдущему "метафизическому" взгляду на вопрос - мой "физический" комментарий в журнале у kosilova:

Что касается сохранности - здесь любопытен уровень внушаемости, достаточно одному человеку назваться "экспертом", как тут же сотни людей поднимут его мнение как знамя и истину в последней инстанции. По самом деле, _объективно_ о состоянии "Троицы" мы ничего не знаем - решить вопрос о возможности ее транспортировки и перемещения могла бы комиссия авторитетных международных экспертов, а никак не один или несколько российских музейщиков. Более того, я не сомневаюсь, что современные технологии позволяют "отреставрировать", "законсервировать" и "сохранить" (в физическом смысле) что угодно и где угодно - это не более чем вопрос компетенции (прежде всего научно-технической) и средств. А "хранителям" ГТГ стоило бы задать другой вопрос - почему через сто лет после того как она попала им в руки, икона находится в столь плачевном состоянии, если она действительно в нем находится. Налицо преступная халатность и некомпетентность музейных работников, неспа? :))

          ...Теодор Хетцер, с которым я сидел на одной скамье во Фрейбургской гимназии и о котором сохраняю благоговейную память, так просветил нас относительно «Сикстинской мадонны», что любой может быть только благодарным ему за такую силу ума в созерцании этого образа. И все же одно его замечание меня обескураживает; он говорит, что «Сикстинская мадонна» «не привязана к одному храму и не требует, чтобы ее выставляли каким-то определенным образом». Это мысль в духе эстетики, эстетически это верно и все же далеко от подлинной истины. Где бы ни «выставляли» впредь этот образ, он там же всякий раз и лишается своего места. Ему отказано в том, чтобы он изначально разворачивал свою бытийственность, то есть сам определял такое свое место. Пре-вращенный в своем существе художественного творения, образ блуждает на чужбине. Музейным же представлениям, которым присуща своя историческая необходимость, которые по-своему правомерны, такая чужбина неизвестна. Музейные представления все ровняют — все сводят к единообразию «выставленного». На выставке всему найдется место, но не все находит там свое место (gibt es nur Stellen, keine Orte). 
           «Сикстинская мадонна» неотделима от церкви в Пьяченце — неотделима не в смысле антикварно-историческом, но по сущности своей как образ. По сущности этот образ всегда будет тянуть туда...
              ...Образ — это явление-свечение того времени-пространства, которое есть то место, где совершается таинство пресуществления. 
           Такое место — это всегда алтарь одной из церквей. Эта церковь неотделима от этого образа, и наоборот. Единственному в своем роде совершению этого образа необходимо соответствует и единственность места — скромное, неприметное место в церкви, одной из многих. Эта церковь в свою очередь — а это значит, и всякая иная отдельная церковь в ее же роде, — все они взывают к единственному в своем роде образу, к единственному в своем роде окну такого образа: он, этот образ, основывает и завершает здание церкви.    
            Так образ образует место, на каком совершается раскрывающее сокрытие, αλήθεια, — образ и бытийствует как такое раскрывание, распахивание. Способ, каким он раскрывает, — это и есть сокрывающееся явление Богочеловека.

(М. Хайдеггер, из небольшой заметки "О Сикстинской мадонне", 1955)
      

             Я мало что могу добавить к этим словам Хайдеггера, крайне редко писавшего о религиозных реалиях, и может быть именно в силу этого писавшего о них всегда необычайно четко и точно. К сожалению, все полные благородных стремлений люди, желающие нечто "сохранить", забывают о том, что они уже заранее потеряли "хранимое", изуродовав его и вырвав ему язык. Пере-мещение есть по сути своей помещение в без-гласность, в равномерность музейного пространства, где индивидуальный голос вещи уже неразличим. Поэтому нет никакой разницы, существует ли опредленная доска с красками физически или существуют, например, лишь ее фотографии - вне своего единственного места она перестает быть образом и окном, а становится лишь объектом приложения "переживаний". Не образ подчиняет себе пространство, но пространство завладевает образом, заставляя его отображать содержание этого пространства и его объектов. И потому единственное, чем оправдывается физическое существование такого обезображенного образа - тем, что он может еще вернуться, что он может еще вос-создать пространство молитвы и благодарения, организующее вокруг себя подлинно духовное бытие, в том числе и бытие народа. Удивительно, но интуитивное чувство "церковного функционера" оказалось в данном случае куда мудрее и проницательнее, чем искушенность интеллигентов и эгоизм эстетов. Смысл окна в том, что через него - хотя бы на миг - может проявиться свет и осветить тьму, а вовсе не в том, чтобы оно было забито и висело на темной стене, вызывая совершенством своих форм недорого стоящие восторги "ценителей". Впрочем, как это обычно и бывает, рациональный "здравый смысл" скорее всего победит интуитивную истину, а бытие так и останется музейным экспонатом, смутным отголоском тех ушедших эпох, когда вещи еще не были "предметами".

И снизу лед, и сверху. Маюсь между.
Пробить ли верх иль пробуравить низ?

(с)


Я устал от чужих городов, я устал колоть этот лед.
Я хотел бы уснуть, но нет времени спать...

(с)

      

        Да, забыл вчера еще вот про что - стоило бы выгнать с позором за профнепригодность тех, кто размещал экраны с переводом в Большом. Вообще, переводить _русскую_ оперу в _русском_  театре на английский - на мой неискушенный взгляд это все же дурной тон. Впрочем, процент иностранцев в зале видимо оправдывает это, да и проблем особых не было бы - если бы эти два экранчика не висели там, где они висят. А висят они, для тех кто не видел - по обе стороны от сцены, и ровнехонько посередине между полом и потолком :)) Сидел я на наиболее выгодных местах - 10 ряд партера. И вот что получалось - с двух сторон от сцены, прямо на линии глаз то и дело вспыхивали ядовито-желтым цветом два экрана, причем делали это еще и не синхронно. Это просто не может не оттягивать взгляд от сцены, неужто инженерам неясно? И неужто никто из администрации никогда не сидел в зале? Если у Большого нет денег организовать нормальную бегущую строку над сценой (а я точно помню, что в старом здании она была, - помню ядовито-красные буквы, и регулярные зависания), то уж повесить эти экраны _над_ сценой можно же было догадаться? Мелочь? Неа, такая же мелочь, как юродивый, через минуту после финала на поклонах посылающий воздушные поцелуи в зал, или Марина, забывшая расстаться со своей жвачкой. Это - недостаток стиля, безвкусица. Пусть сейчас она еще не сожрала все, но разложение - довольно быстрый процесс.

       И, к слову, приятно вспомнить очень милую бегущую строку в Станиславском - был там летом на "Пеллеасе" с Минковским - сказочное было представление, - и постановка, и певцы, и даже оркестр был похож на Дебюсси... Так что при желании можно сделать все весьма достойно - с русскими операми сложнее конечно, на них солистов и дирижеров не выпишешь, а если и выпишешь - без толку будет - помню, премьеру черняковского "Онегина" какой то иностранец пел, и пел то вокально вполне достойно - но эффект чужеродности никуда не денешь. Однако стоп, это о технике пост, так что хватит :))

 

         Сходил сегодня на открытие сезона в Большой, на "Бориса" в постановке Сокурова. 8 лет назад я впервые посмотрел "Бориса" в Большом, еще на старой сцене. Тогда только-только какого-то очередного худрука поменяли на Рождественского, и он чуть ли не за несколько дней до представления убрал "Сусанина" и поставил "Бориса", даже билеты не успели перепечатать, так что на билетах того сезона так и остался "Сусанин". Бориса тогда пел Маторин, да и остальные исполнители были достойные в общем - в опере я тогда разбирался плохо, но был сильно впечатлен, и впечатление осталось и сейчас, потому что сегодня в зале то и дело всплывали сцены из того, старого, спектакля.

        Но несколько слов про новый - не то что бы он был такой уж плохой, не то что бы просмотр его не доставлял удовольствие (удовольствие от просмотра было куда сильнее удовольствия от прослушивания, сразу замечу), но что то с ним не так. Пожалуй, ему было тесно. В свое время меня очаровал на новой сцене Большого черняковский "Онегин" - так было гармоничное сочетание пространства и прочтения, идеальная вписанность. Тут же было обратное - сложно сказать, что хотел показать Сокуров и в чем он видел альтернативность своей постановки классической - для меня современная предстала не более чем подкрашенным и нарумяненным клоном. То же смысловое решение сцен (за исключением совсем уж глупых находок, вроде всего комплекса того что связано с царевичем Федором - начиная от их совместного с Борисом ползанья по полу и кончая катанием на лошади и заталкиванием на трон, или же вроде крыльев у Самозванца и Марины), те же (только лучше сделанные и более "аутентичные") костюмы, ноль осовременивания или эксперимента. Да, надо признать, что художники поработали на славу, и чуть ли не удвоили колличество пышности, одновременно сделав ее гламурно-ласкающей, глянцево-притягательной. Но - на большой старой сцене пышность была дома, она заполняла ее и более того - отражала те эпохи, через которые прошел "Борис". Эта же новая пышность - фальшивая пышность новодела, пышность лужковской москвы и бородинского Кремля. Тогда, в 2000, "Борис" Рождественского смотрелся как грозное предостережение власти - совесть отмывается гораздо сложнее чем деньги. Сейчас, если верить словам самого Сокурова, "Борис" становится "оптимистическим" - все добиваются своего, и все довольны. И все мертвы. В буклете, не менее гламурном, чем спектакль, долго объясняется, сколько редакций оперы существует и как все они соотносятся. Но из всей этой чехарда и болтовня на деле ничего не объясняет - заканчивать оперу смертью Бориса - значит не увидеть, что смертью как  раз ничего не кончается. И трагедия Бориса (во всяком случае, то что, как я полагаю, было крайне важный в ней для Мусоргского) не в его личных страданиях, а в том, что один проступок навлекает тьму и страдания не только на виновного в нем, но и на множество невинных. Разумеется, в наши дни такой "мессидж" все менее охотно слушают. Куда приятнее поиграть в психологизм - человек оступился, человек покаялся, человек преобразился. Этакая психология и эстетика дешевого Голливуда, где все ломается и делается как в конструкторе, и где достаточно решить, чтобы получить результат. Ошибочно, я полагаю, смотреть на "Бориса" как на  драму личности - как и любая народная драма, она восходит к грекам, где над личностью стояла судьба - применительно к "Борису" - Божий суд, который создает поле напряжения, пространство для колебаний человеческой воли. Едва ли это можно увидеть за пышными декорациями и избыточными движениями в версии Сокурова. Насколько я это вижу - есть лишь один беспроигрышный вариант постановки "Бориса" в таком камерном пространстве - предельный минимализм - четыре часа людей в свете и без декораций - это могло бы быть прорывом к новым смыслам. А так - даже и старые потерялись, массовка толкается на сцене, ну и что? Ни вопроса, ни ответа, лишь игра красок. Картинки с выставки.

         И об исполнителях с вокальной стороны, совсем коротко - Казаков-Борис неплох, но заполнять зал ему сложно, он напрягается, и это техническое (а не драматическое) напряжение видно. Но временами прорываются вполне подлинные интонации, так что в целом - зачет. Быть постановка менее пышное - еще бы лучше прозвучал. Неплох и интересен Шуйский. Потрясающий иезуит (Петр Мигунов) - сочный бас-баритон, легко заполняющий зал и благородного тембра, плюс точная фразировка - полный набор, единственный исполнитель, каждой нотой которого можно был наслаждаться. Бесцветны Пимен и Варлаам. Остальные в минусе - Муравицкий-Самозванец - претенциозно, тихо и невнятно, с Федором, снабженным микрофоном - вообще ужас. Но ужаснее всех толстая девица, певшая Марину. Мало того, что абсолютно пролетает по фактуре, поскольку тянет на торговку с рынка, а не польскую принцессу, так и поет неприятным грудным звуком, с традиционной для российских певиц нулевой фразировкой, отсутствием верхов и минимальной музыкальной культуры (да и вообще культуры - вышла на финальные поклоны оживленно что-то пережевывая - абсурд просто). Очень надеюсь, что больше такого ужаса не увижу, занес в черный список.

             Чистый итог - мог бы посоветовать посмотреть это действо тем, кто любит красивые картинки и не особо заморочен тонкими смыслами и тонкими звуками - ни того, ни другого Большой не показал. Совсем все стало там мелко, увы - хотя если бы только там - впрочем, это уже разговор отдельный. Ну-с, посмотрим в октябре, что сделают с "Китежем"....

       
               Война не приводит к миру - наоборот, тот мир, к которому "принудили", приводит к войне. Это тот мир, который дает мир, раздираемый внутренней враждой. Наивно и смешно думать, что политика - одно, а богословие - другое. Что есть законы духа и законы праха. Законы одни, и результаты одни - нет никакой независимости, поскольку все уже заранее увязано. И связь эта либо гармония, либо раздор, вражда, противо-стояние. Можно либо принимать Христа и Его мир, мир смирения (и тут не богословие требуется, а вполне практическая готовность следовать вплоть до Креста), либо конструировать свой "мир", и "принуждать" к нему. Например, вот так:

А л е х а.  А  потому,  что они  разобщены.  И  мы  их  передушим, как котенков!

     П р о х о р о в. Как ты думаешь, Гуревич: передушим?

     Г у  р  е  в  и  ч. Да  душить-то пока зачем? Так уж сразу  и - душить! Миротворнее нас - нет среди народов. Но если они и дальше будут  сомневаться в  этом,  то  в  самом ближайшем  будущем  они и  впрямь  поплатятся за свое недоверие к  нашему миролюбию.  Ведь им,  живоглотам, ни до чего нет  дела, кроме самих себя. Ну,  вот Моцартова колыбельная: "Спи, моя радость, усни... Кто-то вздохнул за стеной - что нам за дело, родной? Глазки  скорее сомкни". И  так далее. Им,  фрицам, значит,  наплевать  на чужую беду, ни малейшего сочувствия  чужому вздоху. "Спи, моя радость"... Нет,  мы  не  таковы. Чужая беда - это и наша беда. Нам дело есть до любого вздоха, и спать нам некогда. Мы уже достигли в этом такой неусыпности  и полномочности, что можем  лишить кого угодно не только вздоха, тяжелого вздоха за стеной, - но и вообще вдоха и выдоха. Нам ли смыкать глаза!

(с) Венедикт Ерофеев "Вальпургиева ночь"

Тбилиси. 26 августа. ИНТЕРФАКС - Католикос-патриарх всея Грузии Илия II обратился к российскому руководству с просьбой не принимать решение о признании независимости Южной Осетии и Абхазии.

"Для блага наших же стран я прошу вас не подписывать это решение", - сказано в открытом обращении Илии II к руководителям Российской Федерации, обнародованном в Тбилиси.

"Отделение от Грузии Абхазии и Цхинвальского региона опасно для самой России. Это даст толчок развитию сепаратизма в вашей стране, и в будущем у вас возникнет гораздо больше проблем, чем сегодня в Грузии. Над этим стоит задуматься", - предупреждает Илия II.

По мнению Грузинского патриарха, принятое Госдумой решение по Абхазии и Южной Осетии "лишено всяких правовых основ", а "сепаратизм - заразная сила, которая разрушает основы государства".

Илия II также призвал российское руководство остановить "противостояние между двумя православными странами".

"В то время, когда уже пролилась кровь осетин, русских, грузин,недопустимо дальнейшее противостояние между нами", - говорится в обращении.



             Не вдаваясь в дискуссии о справедливости/несправедливости, войне/мире, праве/бесправии, о всеобщей подлости или всеобщем героизме, должен сказать - из всех позиций, озвученных за последние дни, именно эта кажется мне наиболее взвешенной - а она по сути означает: признать совершившееся и преодолеть его внутри себя, не создавая новой напряженности и новой вражды. То, что этот голос (как и многие другие) не был услышан - говорит лишь о самовлюбленной глухоте российского руководства, пробить которую могут, наверное, лишь звуки взрывающихся снарядов, но не спокойные и трезвые слова и мысли. Я не готов решать, Грузия напала на Осетию, Россия на Грузию, НАТО на Россию - более того, меня крайне утомляет политическая и околополитическая болтовня людей, ничего в политике не смыслящих и никакими фактами, кроме заранее проинтерпретированных не владеющих, болтовня, заполонившая все информационные источники, включая и ЖЖ. Но тут вопрос не политический, а человеческий - разумеется, проще всего "принудить к миру" мертвых - они уже не станут воевать, только и мира не будет, потому что не с кем будет при-миряться. Мир не завоевывается, завоевывается спокойствие, "не-война", а "мир" - строится, выращивается - каждым человеком внутри себя, превращаясь мало-помалу в общую интенцию общества и государства. Убийство в ответ на убийство, разделение в ответ на разделение - не сомневаюсь, что такими способами легко можно добиться победы, но ими невозможно добиться мира - состояния "ненужности" и "излишнести" войны и борьбы. Сегодняшнее решение надолго уничтожило эту возможность примириться, поставив очередной трудноустранимый барьер - поскольку каждая проведенная на карте линия с неизбежностью оказывается линией, перечеркивающей чью-то жизнь. Я очень сомневаюсь, что в этом мире можно что-то исправить к лучшему, но в нем все же еще оставлена возможность не ухудшить - сегодня такая возможность была упущена, и сознавать свою причастность (которая столь же фиктивна, сколь и реальна - поскольку "руководители Российской Федерации" действуют от лица всех и каждого, делая всех соучастниками своего безумия) к этому горько и грустно...

    Про Солженицина он сразу сказал: "Что интересно, я и так знаю, а что не знаю, мне не интересно".

(Владимир Муравьев о Венедикте Ерофееве) 

И я мало что могу к этому добавить. При всем признании "вклада" (и каждый волен оценить его по своему - и как золото, и как солому - огонь времени проверит, хотя и уже проверил), - для меня это всегда было скучно. И эта скука - именно от смеси известного с неинтересным. Единственное светлое пятно на ней - сериал с мироновым (я вообще люблю сериалы с мироновым, поскольку в принципе люблю сериалы, а ничего более приличного в этом жанре в россии не делают). Картинке удалось (не до конца, но хоть немного) нивелировать столь невкусный пафос учительства и показать кем он был - простым и недалеким человеком, волею судьбы вознесенным на пьедестал "мыслителя" и "рупора". В "обживании" и "обустройстве" этого холодного и неприютного места - его судьба и его трагедия. 

      И вот еще что -




Отличное, сочное бордо (но полусладкое, achtung), не стыдно устроить ему небольшую рекламу...
Как там у Венички? "Откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память?"

И потому, что я постиг
Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо,-
Я говорю на каждый миг,
Что все на свете повторимо.

Не все ль равно - придет другой,
Печаль ушедшего не сгложет,
Оставленной и дорогой
Пришедший лучше песню сложит.

(с)

            Как совмещается невозвратимость с повторимостью? Через иное и другое - возвращается то же, те же "мизансцены", но ты уже другой, и потому в том же пребываешь иначе. Инаковость эта особого рода - гёльдерлиновская инаковость, инаковость безумного поэта, который всецело подчинил себя наблюдаемой из окна повторимости (наивные в своей описательности стихотворения периода "помрачения", обозначаемые по сезонам) - внешний мир неизменно повторяется, но что во внутренеем? а во внутреннем неповторимость, замкнувшаяся в цикл (и звенит в ушах безумно-простая, повторяющаяся тема скарданелли с ecm-овского диска - да, там и правда поймано нечто реальное и безумное, настойчиво-повторимое и в то же время уникальное), разомкнуть который уже нельзя. и эта языческая вечность, вечность перетекания, метаморфозы и метамписихозы - все на свете повторимо, кроме твоего переживания (er-leben - из-жизни-вырывания), кроме крови, текущей из тебя, с твоим вкусом и твоим цветом. Штромовское стихотворение, которое лень сейчас искать, но суть которого проста - освобождение от переживания, от боли, значит вместе с тем и освобождение от чувства - ничего не потеряно, все будет так же, но - ничего и нет, ничего не осталось в обладании, неповторимость в утрате своего. И Сван, элегантный Сван (французское кино ("Любовь Свана", вроде бы так) не поймало его, а вот де Шарлю Делон поймал, - потому что для этого нужно куда меньше безумия), -  как там у Пруста - который "всей душой любил женщину не в его вкусе" - вот она, неповторимость, неуловимость и неисправимость -  в конечном счете неповторимы лишь глупости, поскольку лишь глупости и прихоти - твои и больше ничьи.

Была ты всех ярче, странней и прелестней,
Не кляни же меня, не кляни!
Мой поезд летит, как цыганская песня, 
Как те невозвратные дни...



Что было любимо — все мимо, мимо...
Впереди — неизвестность пути... 
Благословенно, неизъяснимо,
Невозвратимо... прости!

        ...Любимое и невероятно концентрированное у Блока (лишь два слова я своевольно изменил, и это не случайность, но выявление различности искомого), словно выплески из самой глубины, из того средо-точия, откуда рождаются слезы и радость, середины человека, точки встречи с собой (и как же уместна музыка Сильвестрова, уловившая потайной ритм строк, так же бьющаяся и бьющая, единство силы и слабости, страдания и воли, обреченности и свободного порыва). Да, и мой поезд полетит сегодня (небольшой отпуск, не скажу - отдых, но - иногда путь стоит пройти в самом грубом, физическом смысле), и всегда с чем-то прощаешься - это может показаться мелким, мелочность встреч и прощаний, но все мелкое увеличивается до космоса (миро-упорядоченности, со-вовлеченности всех "случайных мелочей"), когда бьет в виске болью и радостью так властно и нежно запечатленное Рильке в Эллегиях "nur ein-mal", слишком человеческое, удел не-повторяемости. И настолько, насколько мы (я) вверяемся этой неповторимости, в нее вживаемся - настолько мы еще здешние, настолько земные. Идеал повторения Киркегора (здесь начинается религия, for good and for bad) и реальность едино-разовости - между повторением и неповторимостью движется то, что называют жизнью, движется "мимо, мимо", и все же застревает, застревает в своей невозвратности, в своей ранящей хрупкости едино-временного. И тогда прав Пруст, писавший где-то (перескажу, хотя стоило бы найти, его французский здесь просто совершенен), что важен не объект приложения эмоции, переживания, чувства, но сама глубина эмоционального состояния, и в конечном счете ты переживаешь не воздействие, которое до тебя не доходит (и это не значит, что безразлично, кто воздействует - это значит скорее, что кто и как воздействует - уже предопределено твоим умением воздействие воспринимать), но свой ответ, и тогда так ли уж важно на что это ответ - важно другое, можешь ли ты произнести его, есть ли силы не промолчать, не укутать все от себя самого безразличной повседневностью привычного. И мой поезд полетит сегодня, и тоже мимо, и тоже что-то остается в невозвратности (и от невозвратности чего-то ощущаешь чуть ли не телесную боль)  - но это не хорошо и не плохо, как не хороша и не плоха чистая красота "есть", бытия, но не как метафизического пугала, а как той "усии", которую ты всю жизнь таскаешь на своей спине, пока в конце не падаешь под ее неподъемной тяжестью. Да, ее можно сбросить - сделав ставку на повторение, на трансценденцию, на внешний накопитель, откуда всегда можно взять резервную копию. Но вот беда - в идентичной копии нет жизни, нет дыхания, нет "полета"... Твое от общего отличается немногим, и едва ли кто выскажет чем - однако это неуловимое в конечном счете и создает красоту мгновения, вспышки, эр-айгниса. Эр-айгниса не как события, происшествия, случая, но как со-бытия, бытия вместе с чем-то (кем-то), как встречи и выступания в чужое, как со-единения, со-ития (co-itus), как той "явности" (именно так я перевожу эрайгнис, не слово разумеется, хотя и слово, но важнее - проступающее сквозь слово дыхание неуловимого смысла), в которой нет вопросов и ответов, (то самое "без почему", в котором цветет  роза) а есть чистое jasagen, поэтическое (а это, поверим Хайдеггеру, вовсе не значит "стихо-творное" и рифмованное, но означает - "творяще-удерживающее") учреждение, уловление, запечатление уникальности бытия, stiftung des seyns.

     С неизменным удовольствием читаю "многосерийные" посты farma_sohn'a и kreont'a ( ссылки на посты ), посвященные основному информационному событию летнего ЖЖ - битве двух "К." Восхищает у них (здесь нет иронии) умение строить сложное  из простого, стихи из сора... Ну а я - по полной неспособности к интеллектуальной (хм, теперь это слово станет знаменитым - вот уже и спорят вполне серьезно, что значит быть "интеллектуалом" и "псевдо-интеллектуалом", а другие спорят о том, кто же сами спорящие - псевдо- недо- или уже сверх-   ...   а спорить тут тут не о чем, потому что все эти именования - лишь наглядный образец само-продуцирования языкового мусора в оторванном от бытийных корней языке - см. об этом у Х. в начале лекций "Истр", если не путаю)  поэтике, обозначу кое что в прозаическом смысле простого разговора о простом.

      (Вместо того, чтобы писать о Ксюше и Кате, мне надо бы написать о науке и работе - тут куча нового и интересного, но одновременно этим столько усталости от всей этой области, что видимо смогу писать про это, лишь когда усталость уйдет. Опять же, вместо Ксюши и Кати мне хотелось бы написать про другой информационный повод, более узкий, но от этого не менее едкий - (экс-)епископа, - но о нем я все равно рано или поздно напишу, тем более и новый повод близок).

       Итак - чем хорош повод Ксюши и Кати - тем, что он позволяет громадному числу людей высказывать свои идеологемы, при этом создавая четкую уверенность в причастности одному событию. То, что самого события нет, - беда небольшая - в прошлом посте про футбол я уже указывал на то, что бездна ничто создает вокруг себя наиболее интенсивное силовое поле - поскольку в ничто нет ничего, что хоть к чему-нибудь обязывало бы... И потому на ничто каждый реагирует в меру своей гениальности или отсутствия таковой - ведь по сути гениальность есть именно талант творить из ничего.

        И вот я, со совей несомненной гениальностью, о степени которой судить не мне (ха!), послушал перепалку Гордон - Собчак в один из первых дней - еще до того, как она обросла множеством отраженных смыслов и приобрела характер "сенсации" и "скандала". И потому рассматривал ее первоначально как чистый дискурс - как лабораторный материал, зафиксировавший выпуклости эмоций... И вот что выявил этот дискурс:

         При одинаковой степени глупости (а степень глупости вообще практически всегда одинакова - это степени умности вариативны, но тут до столь сложных вариаций не дошло дело), сознание упорно фиксирует дискурсивное (что значит - не-смысловое, поскольку смысл отсутствует, но чисто эмоциональное, настроенческое) превосходство Ксюши (дисклаймер: с Ксенией Анатольевной я не знаком - как обычно, по свойственной мне лени и необщительности (ха!), но пару раз видел ее там, где она не была и не мола быть центром внимания - там что с одной стороны я не особо предвзят, а другой - все же немного представляю о ком говорю, а Ксюшей ее зовут (почти) все, так что тут нет фамильярности). Причем важно зафиксировать - это не превосходство мыслей, слов, рассуждений - это превосходство чистого Stimmung - настроя/настроенности/устроения.

        В чем я вижу кардинальную разницу настроя двух девушек в разговоре? (именно в нем, последующие события вне его интересны лишь настолько, насколько интересна светская хроника в желтых газетах) По сути в одном - в присуствии само-иронии. У Ксюши она присутствует, и потому при всей грубости внешних средств, да и грубости самой этой иронии - она не дает ей утонуть в пошлости брани... Об этом - великолепная притча Ницше  - "люби самого себя и живи на панели" как формула счастья. Любовь к себе, не подкрепленная презрением к себе - зрелище жалкое. Именно жалкое - Катя с ее претензиями на мораль и интеллект вызывает жалость независимо от обоснованности этих претензий - поскольку она ежесекундно воспринимает себя всерьез. Речь не о том, что не нужно воспринимать серьезно какие-то вещи - возможно (скажу осторожно, тут стоит думать), такие вещи есть. Речь о том, что неверно себя делать такой вещью, по сути исключая и прогоняя из себя всякую динамику. Человек размечает себя по принятой им сетке - и нет ничего более скучного и "анти-интеллектуального" чем разлинованные по трафарету образы. Трафарет может быть отличным и совершенным - но сама глубинная анти-творческая природа "клонирования" вызывает естественное отторжение. Too much pretence, after all - вот где таится неподлинность. 

        И в этом смысле в XXI веке критерий "интеллектуала" (не в смысле ругательства, а в смысле того, кто еще сохраняется ноотическое умение отличать подлинное от неподлинного) прост - подлинный интеллектуал - тот, кто не боится (скажу словами Летова, они стоят этого) - "насрать на свое лицо". Все остальные критерии, вроде знания марок бордосских вин, всех фильмов Триера или санскрита, вроде умения "правильно строить речь" или "виртуозно посылать матом" - от лукавого. Знания и умения существуют лишь для того, чтобы быть снятым ("упраздниться") в чистом Stimmung'е, который по сути и есть тот интерсубъективный просвет, где сокрытое ясно высвечивается  в лучах несокрытости.

        
               "Хайдеггер был теперь внушавшим глубокое уважение старцем, и все жесткое, резкое в нем смягчилось. Он заходил к соседям (потому что у него не было своего телевизора), чтобы смотреть большие футбольные матчи на Кубок Европы. В начале шестидесятых, наблюдая за легендарной игрой гамбургского и барселонского клубов, он от волнения опрокинул чашку с чаем. Тогдашний интендант фрайбургского театра однажды встретил его в электричке и собирался втянуть в разговор о литературе и театре, но это не удалось. Хайдеггеру, который еще находился под свежим впечатлением от недавнего национального чемпионата по футболу, больше всего хотелось потолковать о Франце Беккенбауэре. Он восхищался тем, как этот игрок чувствует мяч, - и попытался с помощью жестов объяснить своему удивленному собеседнику все тонкости игры любимого футболиста. Он назвал Беккенбауэра "гениальным игроком", потом похвалил его за неуязвимость. Хайдеггер считал себя знатоком в данной области, поскольку в своем мескирхском детстве не только звонил в колокола, но и успешно гонял мяч в качестве крайнего нападающего местной футбольной команды" (Сафрански. Хайдеггер. М., 2002. С 563-564).


               К чему я это? А вот к чему - в неистовых восторгах по поводу футбольных встреч, во всеобщей агрессивной увлеченности бесцельным занятием я всегда различаю этот легкий призрак старости. Казалось бы - игра молодости и силы, ловкости, напора, порыва - но - в лице миллионов созерцающих - это старость сознания, которое устало от сложности зрелищ и стремится к зрелищам наиболее простым, наиболее животным... Таким, в которых твое сознание может раствориться целиком и отождествиться с сознанием тут же формирующегося коллектива. Тяга к объединению, жажда едино-мыслия в отсутствие самой мысли превращается в жажду едино-гласия, в желание слиться с кем-то в одном животном вопле, тысячекратно усилив тем самым ничтожность своей значимости. Усталось от осмысленных зрелищ рождает зрелища массово-бессмысленные - и каждому мнится, что он как-то вовлечен в них, что их победы - его победы... Но в действительности нет ничего, кроме чистого образа пустоты - множащейся как в зеркалах и глушащей все полное. Пустота старости мира...

       
         От нечего делать ответил на вопрос про выборы в сообществе New York Times (nytimesinmoscow). Пожалуй, помещу этот ответ и здесь - хотя мое общее отношение к нынешней политической ситуации более сложное, чем можно вывести из сказанного, и потому многие темы требовалось бы развивать более подробно и широко, все же общее отношение к конкретному факту выборов я постарался передать внятно, хотя бы и оставив за скобками многие факторы, повлиявшие на это отношение.

      Да, я собираюсь принять участие в голосовании,потому что нет никаких оснований для отказа от этого. Я думаю и вам(редакции) и вашим читателям стоило бы уяснить одну простую вещь -отсутствие альтернативы тандему Путин-Медведев в нынешних российских условиях делает излишним любое давление и принуждение, поскольку в самом обществе в основной его массе нет никакого желания что-либо менять. Поэтому отдельные попытки давления на местах объясняются произволом и типичным лизоблюдством мелких чиновников, а не инспирированы напрямую Кремлем. Пока внутри общества не созреет реальная программа, альтернативная программе Путина, пока вокруг этой программы не объединятся новые яркие политики, за которыми не тянется шлейф сомнительного прошлого (а таких сейчас просто нет - Жириновский,Зюганов и прочие политические клоуны давно уже доказали свою полную недееспособность и потому что-то значат лишь для узкой прослойки"фанатов"), - до тех пор нынешние обитатели Кремля будут выигрывать все выборы - не потому, что они занимаются фальсификацией или принуждением,а потому что кроме них выбирать просто некого.

Да и вопрос, нужна ли альтернатива, особенно если учесть, что либеральный потенциал Медведева ничуть не хуже, чем у правых болтунов. Поэтому я проголосую за него - хотя бы ради интереса посмотреть, насколько он способен изменить что-то в нынешней системе и насколько захочет что-то в ней менять. Так что главная интрига этих выборов не в том, кого выберут, ав том, что они предоставляют возможность подтвердить или опровергнуть миф о личностной замкнутости всей российской политики на фигуру Путина.В начале своего правления Путин казался марионеткой Ельцина и был связан по рукам и ногам, однако быстро сумел освободиться. Может ли и хочет ли такой свободы Медведев, и для чего он сможет ее использовать -вот над такими вопросами следовало бы думать аналитикам в Белом доме,попутно оказывая необходимое стимулирующее воздействие. Америке нужно ставить на сильных политиков и играть на их противоречиях, если она желает воздействовать на российскую политику и общество, а не заигрывать с оппозиционерами-импотентами, которые, даже получив власть,все равно потратят ее впустую.

В сердце человека непобедима тяга к блуду, от которой берет начало его ужас перед одиночеством. Человек хочет быть вдвоем. Гений хочет остаться один, то есть стремится к одиночеству.

Слава означает возможность остаться одному и блудить совсем не так, как другие.

Это отвращение к одиночеству, эту потребность забыть свое "я" с помощью чужой плоти человек высокопарно именует потребностью любить.

Ch. Baudelaire

UPD: Французский оригинал, в нем есть весьма интересные нюансы:

Gout invincible de la prostitution dans le coeur de l'homme, d'ou
nait son horreur de la solitude. - Il veut etre deux. L'homme de
genie veut etre un, donc solitaire.

La gloire, c'est rester un, et se prostituer d'une maniere
particuliere.

C'est cette horreur de la solitude, le besoin d'oublier son moi
dans la chair exterieure, que l'homme appelle noblement besoin
d'aimer.